«М.»: Есть ли произведение, которое кажется вам особенно загадочным?

А. А.: Я бы не назвала какую-то одну картину самой загадочной. Логика восприятия искусства позволяет выдвинуть множество гипотез, но далеко не все из них можно подтвердить. Для искусствознания это нормально: где-то мы уверены в своей интерпретации, а где-то остается пространство для догадок.
Если говорить о произведении, которое особенно хорошо показывает, как рождаются такие интерпретации, я бы назвала «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка. Это выдающаяся картина с очень загадочной историей — и с точки зрения ее изучения, и с точки зрения интерпретации смысла.

Но у ван Эйка есть множество других замечательных работ: например, потрясающие портреты малоизвестных жителей Нидерландов. На первый взгляд кажется, что на них просто изображены люди, однако в этих картинах часто обнаруживаются неясные детали и неожиданные нюансы. Именно они делают портреты гораздо интереснее, чем может показаться сначала.
На занятиях мне хотелось бы обратить внимание ребят как раз на такие, не самые известные произведения. Попробовать вместе разобраться, что в них происходит и почему даже самый, казалось бы, обычный портрет может оказаться полон загадок.

«М.»: Смена выпадает на Хэллоуин, поэтому очевидный вопрос: какие произведения искусства кажутся вам по-настоящему страшными и за счет чего они производят такой эффект?

А. А.: В первую очередь я вспоминаю картины, которые действительно были задуманы как страшные. Это произведения немецких экспрессионистов — например, серия «Война» Отто Дикса или работы Кете Кольвиц, посвященные Первой мировой войне. Очень сильное впечатление производят и картины Георга Гросса. В них есть такой уровень ужаса, с которым трудно сопоставить обычный хоррор. У сюрреалистов тоже встречаются очень страшные произведения — сюрреализм вообще хорошо работает со страхом.

Если же говорить о произведении с более «хэллоуинской» атмосферой, я бы назвала «Аббатство в дубовом лесу» Каспара Давида Фридриха. У него есть и другие картины с кладбищами, но они не кажутся мне страшными — наоборот, в них есть что-то такое, что притягивает: мне даже хотелось бы оказаться внутри этого пейзажа.

«М.»: Вы читаете лекции и в «Шатологии», и в «Марабу». Чем разговор об искусстве с детьми отличается от разговора со взрослыми?

А. А.: У детей и взрослых по-разному устроено восприятие. При работе со взрослыми важно сочетать серьезную подготовку, проверенные факты и интересные гипотезы. Нужно быть готовой к тому, что среди слушателей может оказаться специалист, который уточнит или дополнит твои слова.

С детьми, помимо владения материалом, нужно тщательнее выстраивать драматургию занятия. Их внимание работает иначе, поэтому важно добавлять больше активности, живых историй, игр и других элементов, которые помогают удерживать интерес. При этом разговор с детьми не обязательно должен быть поверхностным. Просто в нем больше движения и взаимодействия.

«М.»: Что вас удивляет в искусстве сейчас — после многих лет работы с ним?

А. А.: Больше всего меня удивляет непосредственная встреча с произведением искусства. Можно много раз видеть картину в репродукциях, рассказывать о ней в разных контекстах, а потом оказаться перед оригиналом и вдруг увидеть то, чего раньше не замечала.

Например, можно прийти в Прадо и увидеть «Менины» Веласкеса. В репродукции это одна картина, а в музее перед тобой оказывается огромная, гипнотизирующая живописная поверхность. Ты стоишь перед ней и понимаешь, что она буквально пленяет.

В такие моменты произведение перестает быть просто объектом для разговора или искусствоведческого анализа. Иногда перед картиной не хочется ничего объяснять — хочется просто стоять и смотреть, отбросив все мысли. Наверное, меня удивляет именно возможность, несмотря на большой опыт и знания, снова столкнуться с таким непосредственным переживанием искусства.