«Марабу»: Расскажите про ваш курс, чем он отличается от предыдущих? 

Яков Журинский: Если прошлые курсы в большой степени были основаны на моем непосредственном опыте лабораторной работы, то этот курс смотрит в будущее и пытается понять, каким образом сегодняшнее состояние науки повлияет на то, как мы будем жить через пятьдесят лет. 

Люди, не занимающиеся непосредственно биологией, часто недооценивают масштаб революции, которая случилась в этой науке в середине и второй половине ХХ века. Когда Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик открыли структуру ДНК, это был переворот: картина мира в один день радикально поменялась, и биологическая наука начала преображаться с бешеной скоростью. Фактически, возникла абсолютно новая область знания, которой раньше не существовало. То, что называлось словом «биология» до этого открытия, и то, что называется биологией сегодня — это совершенно разные науки, их объединяет разве что интерес к живому, а сам подход к предмету изучения полностью изменился. И свой новый курс я хочу начать с разговора про соотношение этих революционных открытий и наших сегодняшних возможностей. Масштаб этого прорыва заслуживает того, чтобы еще раз задуматься о нем, даже если детям кажется, что они что-то учили про это в школе.

У нас сегодня есть совершенно необыкновенный набор инструментов, и то, что мы, как молекулярные биологи, можем делать с его помощью — на грани чуда. Мы можем включать и выключать отдельные клетки нервной системы мухи при помощи луча света и таким образом регулировать поведение этой мухи. Мы можем менять программу эмбрионального развития. Мы можем разобрать живую систему и собрать заново, можем перекомпоновать ее, как Лего, можем — при помощи искусственного интеллекта или без него — сделать новый организм с нужными нам свойствами. Мы можем запустить эволюцию в нужном нам направлении.

Еще мы обязательно поговорим про старение и продление человеческой жизни, поговорим про возможность улучшения человека — и про то, хорошо это или плохо. 

«М.»: После ваших слов возникает огромное количество вопросов. Запустить эволюцию в новом направлении? Это как? И кто будет определять это направление?

Я. Ж.: Когда я говорю про эволюцию, я все-таки в первую очередь думаю про эволюцию простых существ, например, микробов. Сегодня у нас есть достаточно инструментов и понимания, чтобы произвести отбор удачных вариантов, перебирая многие миллионы опций со скоростью, на которую у природы ушли бы миллионы лет. Мы можем получить совершенно новые микроорганизмы, запускающие такие химические процессы, которые раньше были принципиально недоступны, и мы можем их использовать, например, чтобы очищать море от нефти при аварии танкера или эффективнее удалять углекислый газ из воздуха, чтобы смягчить глобальное потепление. 

Хотя здесь я хочу оговориться: я не очень верю в технически простые решения общественных проблем. То есть, на мой взгляд, глобальное потепление не является в чистом виде проблемой выбросов углекислого газа. Оно — результат человеческой деятельности, связанной с определенным способом получения энергии. Таким образом, пока другой вид энергии не станет для нас так же выгоден, как энергия ископаемого топлива, это все большого смысла не имеет. Тем не менее такие возможности существуют. Можно придумывать новую еду, можно придумывать новые лекарства, которые будут синтезироваться бактериями или внутри растений, по нашей инженерной задумке. 

Конечно, в этом есть очевидная опасность. Как только какая-то технология оказывается достаточно легкой и доступной, то возникает проблема: кто захочет этим воспользоваться и с какой целью? Уже сегодня количество информации, доступное обычному человеку, настолько велико, что, обладая базовым образованием молекулярного биолога, можно сделать очень опасные вещи. И для нас, для общества, конечно, важно следить за тем, чтобы такого не случилось. 

«М.»: Вы говорите про продление человеческой жизни, но мы все знаем, что этой возможностью с радостью воспользуются люди, кому бы мы с вами не захотели эту возможность дать.

Я. Ж.: Это, кстати, очень важная тема. Есть много людей, которые мечтают о том, чтобы люди жили вечно либо очень долго. И мы обязательно поговорим об этом. Я не хочу давать готового ответа, потому что, как в любой этической дилемме, связанной с человеком и его выбором, как на уровне общества, так и на уровне индивидуума, здесь нет никакого рецепта. Любой важный вопрос, например, использование новых методов генетической инженерии, порождает огромный клубок проблем, не имеющих решения. Мне важно, чтобы мы честно поговорили, в чем состоят эти проблемы, понимая, что ответ будет формироваться внутри общества в ходе сложного диалога между огромным количеством заинтересованных сторон. И наша надежда — на то, что это будет настоящая сложная дискуссия и что в ней будут услышаны голоса людей и сообществ, чья жизнь необратимо изменится от применения этих методов, а не только голос какой-то одной крупной компании, разработавшей новую технологию.

«М.»: Если наука биология так многому научилась за последние годы, почему в мире столько тяжелых наследственных болезней?

Я. Ж.: Наследственная болезнь получается от того, что в самой первой клетке эмбриона (она называется зигота), скорее всего, уже была поломка. И при делении этой клетки, когда образовался эмбрион, эта поломка оказалась в каждой из его клеток. Если мы хотим эту болезнь вылечить, то, в зависимости от того, что это за болезнь, иногда бывает достаточно исправить эту поломку в ДНК в небольшой группе клеток организма, а иногда бывает, что нужно починить ее во всех клетках — и эта задача пока не решается, потому что наши сегодняшние методы редактирования ДНК этого не позволяют. И даже в небольшой группе клеток сделать это оказывается достаточно сложно.

С другой стороны, одна из вещей, которая практически возможна уже сегодня и будет становиться все более доступной — это designer babies, дети на заказ с нужным геномом. У нас все больше информации о том, какие гены определяют очень-очень многие свойства человека, включая его интеллект, эмоциональную стабильность, физические качества, такие как рост или выносливость. Довольно скоро у людей появится возможность перед беременностью выбрать нужный эмбрион из десятков или сотен с теми качествами, которые родителям кажутся наиболее желательными. Конечно, это создаст огромное облако этических проблем, и мне было бы интересно поговорить про них с ребятами. Хотим ли мы, чтобы такое вообще делалось? Правомерно ли, что это будет за деньги и доступ будет не у всех? Есть ли у нас право решать, люди с какими генами родятся, а каких мы отбраковываем?

Я хочу, чтобы мы с ребятами вспомнили, когда в последний раз использовалась евгеника и к чему это привело. Мне кажется, важно понимать, что в тридцатые годы ХХ века евгеника не являлась уникальной чертой гитлеровской Германии. Евгеника как идея, что нужно отбирать людей получше, что это этично и допустимо, была нормой для Америки, Англии и Франции. Это был цайтгайст, дух времени. Главная причина, почему человечество передумало — страшные, беспрецедентные и абсолютно бесчеловечные действия фашистской Германии. Евгеника, медицинские эксперименты на заключенных евреях в концлагерях и холокост были частями единого чудовищного подхода, единой системы взглядов. Только после того, как человечество ужаснулось, вдруг что-то такое повернулось в мозгах и стало понятно, что это не окей. 

Дальше долгие годы на подобные идеи, к счастью, было табу, но это табу распространилось и на обсуждение других, менее очевидных этических дилемм. Например, сказать, что мировые рекорды в марафонском беге устанавливают выходцы из кенийского племени Календжин, стало на грани недопустимого, хотя это правда. А когда есть важная разница между реальностью и тем, как люди под действием каких-то общественных договоров вынуждены эту реальность описывать — даже из лучших побуждений, например, чтобы не вернуться к фашизму, — то возникает ловушка. Если мы не возьмемся обсуждать эту тему сами, ее подхватят люди, чей голос нам совершенно не симпатичен. Поэтому очень важно, кто берет на себя инициативу в этих разговорах.

«М.»: А есть ли какая-то проблема, которую биология может решить уже сейчас, но мешает не уровень развития науки, а другие факторы? 

Я. Ж.: Наша современная медицина, как на кислородном баллоне, держится на антибиотиках. Любая операция, от вырывания зуба до пересадки органов, сопровождается тем, что мы даем человеку антибиотики и забиваем инфекцию, которая в него попала в процессе. Восемьдесят-девяносто процентов используемых антибиотиков — это всего семь групп препаратов: то есть разных лекарственных молекул гораздо больше, но пригодных для эффективного лечения классов этих молекул за многие десятилетия найдено всего семь. Еще несколько молекул используются как препараты последней линии защиты, когда ничего больше не помогает. Очень многие антибиотики — это природные вещества, которые появились в ходе конкуренции между плесенью и бактериями за общую еду. Плесень «изобрела» антибиотики в ходе эволюции, чтобы бактерии не росли, не делились и вся еда доставалась бы ей. Люди это увидели и сказали: о, как удачно, давайте мы это вещество выделим и будем вводить его больным. Сначала это работало на ура, но сейчас с каждым годом работает все хуже и хуже. 

У бактерий в арсенале миллионы лет эволюции, они делятся раз в двадцать минут и могут быстро пройти много-много поколений, в ходе которых любые изменения в этой бактерии, которые позволят ей хоть чуть-чуть лучше справляться с этим антибиотиком, мгновенно окажутся подхвачены отбором — и тогда эти бактерии начинают побеждать. Возникает вопрос: что мы будем делать, когда у нас не останется работающих антибиотиков? Как только эта проблема станет по-настоящему серьезной, нам придется трудно. Сейчас на ее решение почти не тратятся деньги, потому что это очень невыгодно коммерчески. Можно сделать лекарство от редкого вида рака, и, хотя больных мало, они будут готовы за него много заплатить. А антибиотик пойдет в обычную аптеку, будет стоить пять долларов или десять — и это не то, во что вкладываются большие деньги. 

Я думаю, что если в разработку новых антибиотиков будет вложен серьезный ресурс, то ситуация изменится. Но нужно помнить, что процесс эволюции неостановим, и это решение тоже будет временным. Война между человеком и инфекциями всегда будет войной щита и меча.