«Марабу»: Вы готовите курс «Концы света, которые мы пропустили» и при этом называете его жизнеутверждающим. Почему так, если речь идет о катастрофах?

Кирилл Курицын: Это идет из детства. Я был очень впечатлительным ребенком, постоянно натыкался на телепередачи о том, когда взорвется Солнце, упадет метеорит, случаются погодные катаклизмы. Никто ничего не объяснял, и я очень быстро пришел к фатализму, к мысли о неминуемом конце. Я не боялся собственной смерти, но боялся коллективной гибели всего человечества. И рядом не было никого, кто сказал бы: в концах света нет ничего нового, они уже бывали, и никакой метеорит не уничтожит все вообще. Именно поэтому я хочу, чтобы у нас получился терапевтический курс: конец света — это закономерное развитие цивилизации, а не повод переживать. Главное, чтобы дети понимали, что конкретно происходит, и не сходили с ума от мировых событий.

«М.»: Тем не менее лжепророки и мракобесы очень любят апеллировать именно к этому страху…

К. К.: Да, харизматичные религиозные деятели обожают чек-листы апокалипсиса. Поэтому лекция включает развенчание мифов и религиозной подоплеки конца света. Хочется, чтобы ребята видели: в страшных религиозных предзнаменованиях нет ничего такого, и подходили ко всем проповедникам рационально.

«М.»: А у вас есть какой-то свой любимый «конец света»?

К. К.: Да, это катастрофа бронзового века. Мне она нравится своей загадочностью и комплексностью. Бронзовый век был максимально близок к тому миру, который мы привыкли видеть, а его падение — настолько обширная и интересная вещь, что ее можно изучать и изучать. Люди за тысячелетия до нашей эры строили пирамиды — и про половину этих сооружений до сих пор говорят, что это дело рук инопланетян (но эти утверждения лишают человечество субъектности). Вот какого пика достигла цивилизация. При этом в пятом классе бронзовый век просто обходят стороной, учебник древнего мира совершает грубую ошибку, не раскрывая тему совсем. Именно в школе закладывается мысль о том, что история — не наука: огромные судьбоносные события человеческой истории представляются довольно примитивно. Конечно, есть проблема в том, что наше знание истории древнего мира очень фрагментарное. Мы изучаем ее огромными мазками — и легко запутаться, потому что отсутствуют целые временные пласты. Мы абсолютно не знаем, что происходило в течение четырехсот лет от катастрофы бронзового века до того момента, как Гомер надиктовал «Илиаду». Там происходило что-то ужасное, ведь люди банально разучились читать и писать. Но как это вышло? Мы не знаем. 

«М.»: Ваш курс будет чисто теоретическим? 

К. К.: Я ненавижу школьную теорию. Перехожу к ней только тогда, когда очень сильно устал, и считаю это признаком того, что пора отдохнуть. Обычно я стремлюсь разделить преподавание на визуальную часть с моделированием и своеобразное «проживание ситуации» — это не эксперименты, но погружение в опыт. Попытаемся прочувствовать на себе падение некоторых цивилизаций: катастрофа бронзового века, падение Римской империи, «худший день в истории» в VI веке. Это три больших «конца» с предпосылками, кровожадными подробностями и последствиями. Еще — XIV век, «черная смерть». 

Отдельным блоком — концы света на Руси. Все они так или иначе связаны с религиозным представлением, и это частично и есть наша современная русская идея. «Они все сдохнут, а мы попадем в рай» — это не чье-то изобретение, это линия, тянущаяся с принятия христианства и ожидания второго пришествия. На Западе его тоже ждали, но у нас — с гораздо большим трепетом. В Московском царстве это ожидание привело к терпению ради блага после смерти. Первый рубеж — первое тысячелетие на Руси. Второй — 1492 год, семитысячный год от создания мира. Затем XVII век, Смутное время — климатические изменения, снова ожидание конца. И церковный раскол — для верующих реформы были своего рода апокалипсисом.

Еще мы четко обозначим, чем конец света отличается от апокалипсиса. Конец света — это светское представление о конечности цивилизации: не молниеносный, может происходить столетиями, неотвратимый, часть спиральной истории. Если посмотреть на скандинавскую мифологию, мир там четко цикличен: боги рождаются, живут, приходит огромный змей и всех пожирает, но затем все возрождается снова. Апокалипсис от Иоанна Богослова в христианской традиции — вещь принципиально иная: он был создан, чтобы рассказать римлянам, преследовавшим христиан, что с ними будет. Христианский апокалипсис первым разомкнул цикличность — отсюда идеи о вечном блаженстве или вечных муках. А конец света — не одноминутное событие. Никаких всадников не будет — будет экономический, социологический, инфраструктурный крах. Возможно, мы будем жить и умирать в конце света, не осознавая этого. Но тут главное — не переживать, а продолжать жить. 

«М.»: Две недели смены — небольшой срок. С чем вы хотели бы отпустить детей?

К. К.: Главное для меня — отпустить их со скептичным взглядом на человечество. Проблема современного общества с засилием интернета и нейросетей — огромное количество мракобесной информации об истории и жизни людей. Когда мы говорим, что пирамиды построили инопланетяне — мы лишаем человечество субъектности, ставим рамки человеческому разуму. Когда дети начинают понимать, что все это сделали сами люди — они понимают, что человек способен на многое, в том числе выгребаться из самых глубоких бездн, в которые сам себя и загнал. 

Нужно еще понимать: современные дети в эмиграции, приезжающие на смену, — это дети, которые не просили всего этого, но на них уже навешена большая ответственность за то, чтобы выгрести из пятой точки, куда их привели предыдущие поколения, в том числе мое. Я бы не сказал, что мое поколение как-то боролось за свою свободу. Хочется сказать детям, что они отличаются от тех, кто был до них: на их плечах открыты многие двери, и они должны использовать этот момент. Моя главная задача — поселить в них веру в собственные силы и безграничность разума, чтобы они не боялись пробовать, ошибаться и идти дальше, — как человечество всегда и делало. И еще — развенчивать мракобесные исторические теории, ставить все под сомнение. Пусть в этом возрасте сомневаются во всем, чтобы к зрелости выработать собственную систему мер и весов.

«М.»: Кринж как метод — есть ощущение, что у него есть срок годности: возрастной разрыв будет расти, а дети уже могут ждать кринжа как рутины.

К. К.: Проблема в том, что складывается впечатление, будто я творю интересные и веселые штуки в вакууме. Это не так — это вырезка из целостной картины. Перед кринжем всегда есть диалог, и что-то вытворять нужно в определенном контексте. Я хорошо считываю эмоции и прекрасно понимаю, с какими детьми можно что-то обсудить, а с какими нет. У меня есть продукт — моя лекция, и мне хочется именно его представить. Все, что я делаю на камеру для соцсетей — это не для детей, а для людей, которые отдыхают в интернете. Там есть шутки, которых дети просто не поймут. Это медийная функция.
Кринж уйдет, причем я сам от него избавлюсь — я очень не люблю закостенелость в формате. К тому же мне не нравятся инстаграмные алгоритмы с трехсекундным хуком в начале. Намного больше удовольствия я получаю от разговоров с детьми.

Курс Концы света, которые мы пропустили

Жизнеутверждающий курс о катастрофах прошлого и немного будущего. 
Разговоры о реальных «концах света», которые уже происходили в истории: от вулканических зим и климатических кризисов до падения цивилизаций, эпидемий и ядерных тревог. Мы разберёмся, почему одни общества выживали, а другие исчезали, увидим, что апокалипсис редко происходит по щелчку пальцев, и попробуем понять, как сохранять рассудок, когда живешь в учебнике истории.