— Вы уже второй раз едете в «Марабу». Как вам лагерь?

Мне ужасно понравилось все: идея, посыл, то, как это организовано и реализуется. Это очень здорово.

— В этот раз вы будете читать курсы и детям, и подросткам. С кем сложнее?

Чем младше — тем сложнее, это точно. Студенты уже заряжены: они понимают, где хотят учиться и чему. С детьми иначе. Я с большим сомнением отношусь к формату «детского кружка». Поэтому для меня было принципиально придумать такой курс, который был бы интересен прежде всего мне самому — рассказывать о своем предмете, о профессии, о том, что меня по-настоящему занимает. «Марабу» в этом смысле устроен правильно: там именно так и работают.

— А что вас больше всего интересует в профессии?

Домики проектировать. Звучит просто, но на самом деле это очень емкая формулировка.

Это и есть суть профессии, если убрать все лишнее.

— Вы в этот раз будете говорить об архитектуре и времени. Насколько архитектура отражает свое время — не только стилистически, но и эмоционально: в страхах, мечтах, ожиданиях эпохи?

Мне кажется, что только она и отражает. Ведь здесь нельзя соврать: написать можно все что угодно, потом переписать, передумать. А здание стоит. Насколько оно хорошо, крепко, красиво — все в нем проявлено: и чувства, и физика, и технология, и история. Серьезные историки архитектуры немного кривятся, когда слышат слово «стиль» — это поверхностная история. Суть не в стиле, а во времени. В лекциях для «Марабу» я старался именно это и показать: перемешать живопись, инженерию, культурный контекст — чтобы не просто разбирать набор фасадов, а понимать время в целом.

— Если архитектура — это не стиль, а время, то какое наше, нынешнее время?

Страшное. Оценить свое время сложно — как правило, это происходит чуть позже. Но сейчас, мне кажется, лаг сократился, с дистанции лет в десять-двадцать уже можно многое увидеть. Большого стиля нет — это точно. Деградация есть — тоже точно. Во всем и везде. Это же предмет, где не обмануть — все видно. Есть с чем сравнить: после всех ужасов первой половины XX века начался потрясающий подъем — модернистский, потом постмодернистский мир. Весь этот итог прогресса пришел к нынешнему моменту и как будто рухнул.

Серебряный век обвиняли в том, что он «недосмотрел» — и вот мы снова внутри шторма и не понимаем, чем это кончится. Это совершенно очевидно по моему родному Петербургу: было огромное качество — национальное, содержательное, культурное, а потом все упало в пропасть. Это плохо выглядит, обшарпанно, бетонно. И это реальное выражение того, что происходит, — не только в архитектуре, но и в музыке, литературе, кино.

— Если предположить, что тот шторм, внутри которого мы сейчас находимся, не закончится катастрофой, то что должно произойти, чтобы опять начались «прекрасные эпохи» — новые проекты, мечтания?

Если все закончится без катастроф и жизнь останется — тогда неизбежно начнется очередной подъем. Может, наивный, но это точно будет что-то очень хорошее. После катастроф так и происходит — резко, как выдох.

— Но после Второй мировой получилась очень функциональная архитектура. Много брутализма — интересного, но на первый взгляд не мечтательного.

Это как раз про мечты — мы просто слишком близко к этому находимся и видели, как оно стареет. Все это, без завитушек, было создано, именно чтобы изменить мир. Мне рассказывали, что те, кто попал в Восточный Берлин сразу после падения стены, увидели то, чем должны были бы быть наши купчинские кварталы: аккуратно, красиво, с мозаиками и живописью — не серое и не убогое. В Западном Берлине в пятидесятых годах и вовсе произошел удивительный переворот: семьсот тысяч восточных немцев пришли смотреть на выставку современной архитектуры — новый жилой район. Пока в Восточном Берлине продолжался сталинский ампир, там уже была другая форма жизни.

Я сейчас живу в Черногории, и здесь такое же отношение к югославскому модернизму — архитекторы его ценят, а обычные люди видят бетонные панельки с подтеками. Хотя это была удавшаяся попытка поднять качество жизни на совершенно другой уровень. Я надеюсь, что, когда нынешняя турбулентность притихнет, начнется настоящее обновление. Не «новая искренность», а живые поиски. Вот ради этого, собственно, и стоит разговаривать с детьми — чтобы они, когда начнется новый виток поисков, были к нему готовы. И делали что-то настоящее.