«Марабу»: Вы куратор, переводчик, маркетолог — довольно разные профессии. Как из всего этого выросла «Лаборатория киборгов»? И почему именно киборги как курсообразующая тема?

Я начинала как специалист по коммуникациям, и несколько лет назад меня позвали в проект фестиваля современного искусства — делать для них продвижение. В тот момент я как раз окончила курсы сценаристов и режиссеров, по профессии не работала, но поняла, что в искусстве сходится очень многое из того, что мне интересно, — и поступила в Институт современного искусства Иосифа Бакштейна.

Задумываться о том, чтобы рассказывать о современном искусстве не только людям, которые с ним связаны, но и детям с подростками, я начала, когда сформулировала для себя:

Оно описывает, что происходит, когда мы уходим от модернистской идеи о прогрессе и человеке в центре мироздания, сдвигает эту концепцию в сторону изучения мира в целом — и человека как лишь части этого мира. Почувствовать эту концепцию на практике довольно сложно. Подростки по своей природе очень озабочены своим местом в мире, своей «центральностью». И многие художники — тоже: искусство сконцентрировано на индивидуальности. Так что между подростками и современными художниками есть психологическая общность. 
Курс же именно про киборгов родился неслучайно. С группой художников у нас есть самоорганизация, которую мы назвали «Лабораторией прошедшего будущего». Был сложный период: непонятно, чем заниматься, уезжать или оставаться, и мы начали думать, что такое время и как мы, художники, в нем живем. Постепенно перешли к более широкому вопросу: как вообще человек существует во времени? Идея киборга это иллюстрирует довольно ярко, и она вполне доступна. У большинства людей с этим словом связаны кино и литература: синтетические люди, совмещающие биологию и технологии. Плюс ультрасовременные тренды, вроде Илона Маска, вживляющего себе чип, — это начало кибернетического трансгуманистического будущего, воплощенное на практике. Но в философии идея киборга не совсем про это.

Они думали: такое существо, обладающее иными технологическими возможностями, будет приспособлено к выживанию принципиально лучше, чем сейчас. Например, у человека с новым телом будет намного больше ресурсов по сравнению с ситуацией, когда мы его оснащаем космическим кораблем, накачиваем туда воздух, придумываем биологические станции, которые будут поддерживать жизнедеятельность вокруг него. Это была довольно утопичная идея, но в художественную среду она начала проникать именно тогда — не как кино, сразу переводившее ее в разряд опасности, а как эксперимент.

А в семидесятые-восьмидесятые это вышло шире в философское пространство, и появился киборг не как человек плюс техническое улучшение, а киборг как идея смешанного организма, как новое состояние любой гибридности — не обязательно с технологиями, но и с другими видами живых существ.

«М.»: Как в целом будет построен курс?

Как эволюция идей. Мы двинемся с самого начала: еще не было представления о том, каким будет совмещение человеческого и нечеловеческого, но уже появилась сама идея о том, что такое «человеческое», а что такое «машинное» и «механическое». Художников той эпохи интересовало само столкновение человека и машины — неловкое, незавершенное, полное сбоев. Корейский видеохудожник Нам Джун Пайк работал именно с этой зоной нестабильности: «глюк» — это момент, в котором видно, что машина еще не стала продолжением человека, а человек еще не стал частью машины. Именно в этом зазоре и рождается вопрос: а что, собственно, мы называем «человеческим»?

Потом в философских кругах появилась идея о том, что любой человек с рождения уже немного киборг: с самого начала мы наделяемся техническими возможностями, дополнительными предметами, которые помогают нам взаимодействовать с миром, и это взаимодействие становится настолько тесным, что мы ощущаем эти предметы как неотъемлемую часть себя. Например, очки — инструмент, который позволяет нам улучшить зрение и без которого некомфортно ориентироваться в мире.

На следующей стадии художники начали экспериментировать с собственными телами. Например, киприото-австралийский автор перформансов Стеларк вживлял в себя электроды и приделывал третью руку. Ее можно было контролировать через интернет: другие люди посылали сигналы — и она вела свое автономное существование, будучи частью тела художника. Индивидуальный эксперимент здесь порождает представления о том, как коллективность и человечность могут меняться — уже не только через радикальные эксперименты с телом, а через создание гибридных существ. Человек начинает растворяться, приобретать новые характеристики, — и мы обязательно поговорим о Мэтью Барни. Он очень визуально яркий художник. Его работы — это наслоение пластиковых слоев, текучесть тела, идея о том, что растворение тела в пространстве возможно.

Следующий этап — алгоритмический киборг:

Где-то есть твое отражение — и ты видишь, как меняется поведение, взгляд на себя, когда ты сталкиваешься с этой цифровой идентичностью. Насколько она является частью тебя? Процесс слияния с «внешним» перестает быть выбором — и это довольно пугающая вещь. Художники, работавшие с этой темой в 2010-е, как раз исследовали наблюдение за людьми и утрату контроля над собственной идентичностью.

«М.»: Но подростки сегодня выросли в этом — это делает их более чуткими к теме или, наоборот, они ее просто не замечают, потому что она для них норма?

Мой опыт подсказывает, что подросткам это очень хорошо доступно — возможно, даже лучше, чем взрослым, подготовленным людям. Отсутствие большой подготовки или насмотренности, может, даже освобождает и позволяет воспринимать идеи точнее и яснее. Если говорить о киборге в контексте тебя самого со смартфоном в руке — это очень понятный опыт для любого подростка. Что происходит с тобой, когда ты убираешь смартфон? Является ли он продолжением твоей руки — или уже частью тебя? Как это может быть перформансом? Или это — твое собственное существование, просто за непонятными формами?

«М.»: Финальная стадия — симбиоз с грибницей, и это не совсем то, чего ожидаешь от разговора про киборгов и технологии. Откуда этот образ, и что он значит? Это про то, что будущее — не за умными машинами, а за чем-то совсем другим?

Это пятый, постгуманистический этап. Художники на этой стадии призывают человека осознать, что его место в общей сети связей — такое же, как у всех остальных живых существ. В том числе ставя под вопрос саму идею жизни. Некоторые философы рассматривают вопрос о том, насколько машина тоже является участником этих сетей и может рассматриваться как субъект, а не только как инструмент.

Знаменитый «Манифест киборгов» Донны Харауэй восьмидесятых годов — как раз про это. В последние годы Харауэй пришла к тому, что идея киборгов — это не только принятие технологий и других сущностей как своих частей, но и освобождение через растворение в этом процессе. Это не означает отказа от способности мыслить или от индивидуальности. Это означает большее внимание к миру, большую открытость, способность по-другому воспринимать взаимодействие между собой и окружающим.

Когда я пыталась донести идею постгуманизма до своего сына, он сказал, что ему безумно интересно, но он не совсем понимает, как это работает. Художники тоже не совсем понимают, как это работает. Но именно поэтому это область искусства, а не науки.

«М.»: Какая из этих пяти стадий эволюции киборга вам лично кажется самой тревожной и самой обнадеживающей?

Самая обнадеживающая — наверное, последняя, симбиоз. Хотя к ней сложнее всего прийти. А самая тревожная — алгоритмический киборг: «лицо как улика», биометрия, алгоритмы, ДНК-портреты незнакомцев. Художники довольно рано начали ставить под вопрос идею о том, что интернет и свобода информации — безусловное благо. Изучая эти процессы, они быстро заметили, чем это оборачивается на практике — наблюдением за людьми, утратой автономности. Но тут основная задача — не напугать, а показать, что за страхом стоит реальный философский вопрос: где граница между тобой и твоими данными? Например, американская художница Хизер Дьюи-Хагборг собирала окурки, жвачки и волосы на улицах Нью-Йорка, выделяла из них ДНК, анализировала генетические маркеры и с помощью компьютерной программы создавала 3D-модели лиц, которые затем распечатывала на принтере. И тогда встает вопрос: ты — это все еще ты или цифровой портрет, созданный случайным прохожим?

«М.»: В курсе есть практика: «Построить новое чувство», «Создать гибридное существо». Как это будет?

Эксперименты будут на каждом занятии. Мы посмотрим на разные подходы к идее киборга, на разные художественные средства и попробуем с ними поработать. В том числе мы исследуем описанное выше сращивание нас с нашими данными: участники в группах попробуют на определенной местности найти «человека» — как криминалисты, составить его портрет, предсказать его дальнейшее поведение, как это делают цифровые алгоритмы. Такие эксперименты делают абстракцию очень осязаемой.

Или, например, на последнем этапе мы изучим взаимодействие с экосистемами — муравейниками, мхами, грибницами, деревьями. Посмотрим, как можно наладить коммуникацию между видами: это может быть перформанс, арт-объект или просто наблюдение.

«М.»: Современное искусство часто обвиняют в том, что оно говорит на языке, который понятен только посвященным. Как художники, которых вы разбираете в курсе, избегают этой ловушки — или не избегают?

Это даже не претензия, а объективная реальность. Действительно, язык искусства может быть сложным. И любой язык имеет порог входа. Сложность отчасти в том, что идеи кажутся очень оторванными, абстрактными, когда ты на них просто смотришь.

На курсе я не предлагаю, посмотрев на роботов Нам Джун Пайка, осознать всю историю кибернетики и рассмотреть всю соответствующую философскую мысль. Я стараюсь показать одну ключевую идею на одной работе. Иногда этого достаточно, чтобы преодолеть расстояние между «Зачем я на это смотрю» и «Почему это важно». Если прорыв понимания происходит, дальше это переносится и на другие сферы: дизайн, архитектуру, все остальное. Синтетическая сущность современного искусства вообще позволяет понять многие вещи проще и быстрее, чем, например, современная философия.

«М.»: Как вы решаете, что попадает в курс, а что нет? Есть ли критерий, который вы никогда не нарушаете?

Есть несколько стадий эволюции идеи, и я хочу показать спектр. Курс очень короткий, поэтому я беру знаковых художников — тех, кто очень хорошо визуально считывается и запоминается, у кого легко провести связь между идеей и работой. Плюс художники должны четко друг от друга отличаться и не сливаться в одну большую визуальную мешанину. (Хотя это тоже был бы своего рода киборг, однако нам он сейчас не нужен.)

Критерий, который я никогда не нарушаю: работа должна быть такой, чтобы за привычной визуальностью была видна сложная мысль. Именно такие яркие, знаковые работы, которые меняли наши представления и иллюстрировали те или иные идеи максимально глубоко, мы разберем на курсе.