«Марабу»: В описании курса вы говорите, что картины переживают самые разные трансформации: их обрезают, переписывают, теряют и находят. Есть ли рекордсмен по приключениям? И бывает ли, что история метаморфоз интереснее сюжета?

Юлия Патракова: Обычно первым делом вспоминается «Дама с единорогом» Рафаэля: ее хорошо просветили, и мы точно знаем как минимум три варианта ее «было — стало». А если говорить о метаморфозе и сюжете, возьмите «Гентский алтарь» Ван Эйка. Адам и Ева на его створках — первые в Северном Возрождении полностью обнаженные фигуры, причем невероятно реалистичные. Их одевали, потом снова раздевали, и ребятам я покажу их одетыми. Вообще же, любая картина — это удивительный объект, который живет во времени и вместе со временем. И дело не просто в изменениях: метаморфоза отражает и то, как меняется отношение к художнику, и то, как трансформируется наш собственный взгляд. Сегодня мы смотрим на полотно совсем не так, как на него смотрел зритель в XV веке. И любой объект нашей действительности окружен метаморфозами, потому что все находится в постоянном движении и динамике. 

«М.»: А какие самые интересные примеры неудачной реставрации?

Ю. П.: Я покажу на лекциях — и это будет единственный случай, когда мы выйдем за рамки живописной структуры, — барельефы Дома с ангелом в Петербурге, а также иконы и картины. Объясню ребятам законы реставрации: что такое реставрационный паспорт, почему все материалы должны быть обратимыми. Ведь очень много картин испортила мода переносить их с доски на холст: сначала это было ради спасения, а потом начали переносить все подряд, и в результате множество полотен пострадало.

Есть и обратные примеры — когда самые неочевидные открытия порой скрываются под слоем краски: например, когда в 2015 году в Третьяковской галерее просветили «Черный квадрат» Малевича, там обнаружились две другие работы и знаменитая издевательская надпись, отсылающая к картине Альфонса Алле.

«М.»: Какое открытие в искусстве стало для вас самым важным с точки зрения метаморфоз? 

Ю. П.: «Троица». Я никогда не видела ее закрытой, а когда готовила курс, нашла изображение до раскрытия, в окладе. У меня был шок, просто шок: закрыть такую красоту! Похожие чувства вызывает и то, как позже дорисовывали одежды героям «Страшного суда» Микеланджело. Вообще, таких примеров масса — взять хотя бы «Ночной дозор» Рембрандта, который на самом деле дневной, или «Мону Лизу», лишившуюся боковых колонн. Знакомые с детства шедевры оказываются совсем не тем, чем кажутся.

«М.»: Одну из лекций вы читаете вместе с Анной Кондратьевой. Чем взгляд биолога отличается от взгляда человека искусства? 

Ю. П.: Полем экспертиз. Наша задача — показать метаморфозы образа: я отвечаю за изобразительный ряд, а Аня объясняет, откуда он взялся. Например, как свирепый дикий зверь из древнегреческих источников превратился в милую белую лошадку с радужным рогом? Откуда взялся этот синтетический образ, при чем здесь зубы нарвалов и как люди воспринимали живой мир, никогда вживую не видя этих существ? Мне ужасно интересны причинно-следственные связи, а работа в паре здорово расширяет охват информации.

«М.»: Кстати, единорог становится героем ваших лекций уже не в первый раз. Почему именно он? 

Ю. П.: Потому что это общеизвестный образ, на котором прекрасно видно, как милое существо прошло грандиозный путь в массовом сознании, изменившись на 180 градусов — от дьявольского символа до христологической теории. Есть и другие мифологические существа, дракон например, но у него не такой разброс изменений. А единорог в этом смысле ужасно удобен.

«М.»: Что главное в вашем курсе?

Ю. П.: Это курс о сложности мира — как говорил Станислав Ежи Лец, «в действительности все не так, как на самом деле». Я не настолько самонадеянна, чтобы прогнозировать метаморфозу, но заложить зерно изменений в то, как зритель смотрит на картину, мне бы хотелось.